Горбунья

Маленькая горбунья умирала трудно. Её сморщенное личико, с выцветшими светло-серыми глазами, было усталым, и покрыто мелким бисером пота.
В лице было столько мольбы о помощи, что невольно хотелось сесть и взять сморщенную, сухонькую ладонь в руки. Старухи, что стояли над ней и шептали слова молитвы, были ужасны. Каждое слово впивалось, как гвозди.
И легче становилось, когда они отходили от неё и до неё доносился их зловещий шепот;
— У проклятая ведьма, помереть- то по — хорошему не может!
Вот тогда её, словно прохладным ветерком обдувало. Вот чудики, молитесь-то зачем, раз я ведьма? Дочка попросила? Воистину: «Богу свечка, черту кочерга».
Грушеньке хотелось смеяться. Что они про неё знают? Что? Что она превращается то в собаку, то в свинью, а иногда и в кошку, непременно черную. Груша тихонько засмеялась. Для этих глупых людей и превращаться – то не надо: выгонят или сам вылезет ночью поросёнок, да залезет в соседний двор, вот и кричат. А утром только и разговоров, что Груша опять чудила. Там она была кошкой, у этих поросёнком. Неинтересно это всё.
Волна тяжёлая, как пресс, как сильный суховей летом, прошлась над телом.
Груша застонала, опять послышались слова молитвы.
Отпустило. Воспоминания опрокинули в тихую, безлунную ночь. Она в белом, легком платье сидела на лодке. От воды шла свежесть, от земли тепло. Пахло рекой.
Она закуталась в волны прохладного и теплого воздуха, где-то надоедливо бормотала
болотная курочка.
— Вот хлопотунья, гнездо обихаживает, — подумала Груша.
Он появился неожиданно, она даже испугаться не успела.
— Тю, русалка что ли? А где хвост? Давай слезай с лодки, мне рыбу ловить надо.
Груша была, как прикованная, словно под гипнозом.
— Немая что ли? Мешать не будешь так сиди, — продолжил он.
Кто не знает и не любит наших речек? Неподвижная, зеркальная, с поднимающимся туманом, она ложится в душу, как самая милая мамина улыбка, как её ласковые руки.
А может это мать-земля шлёт нам свою благодать за труды наши деревенские.
Груша оторвалась от воспоминаний, её строгали рубанком. Тело трещало. Боль вонзалась, разбегалась и снова вонзалась. Да, это была тётка Марья. Её она боялась. Пожалуй, единственную и уважала. Она строго соблюдала посты, ни одного слова плохого не сказала ни про кого. Слова этой праведницы и причиняли ей такую боль. И Груша уставилась на неё, глаза потемнели, налились как ночь:
— Прочь, старуха, прочь! Я тебе сказала! – мысленно повторяла Груша.
И та словно ударившись о невидимую, темную силу, замолчала.
— Ну, что ж мучайся, — прошипела она. Не хочешь покаяться, Господь даёт тебе такую возможность.
Груша хрипло засмеялась. Боль отпустила.
— А где вы были тогда, когда шестилетним ребёнком её на шабаш ведьм отправили и сделали принцессой праздника? Где была это тётка Марья со своими молитвами? Была бы жива маменька, разве б она позволила. Виновата ли Грушенька, что кто-то из родственников обладал этим страшным даром колдовства. Это дальняя тётка привела её к умирающей старухе и толкнула прямо в руки.
Неделю Груша была в беспамятстве. Видимо всё её естество не хотело принимать этот дар. Да и горб появился тогда же.
Она опять опрокинулась в то чудесное утро.
Это ей на реке он говорил, что у неё за спиной крылья ангела
Сила была у этого незнакомца, что тело стало таким невесомым в его руках.
— Немая ты моя, откуда ты взялась? Я такой красоты не видел. Хотя видел, во сне. Эти три дня подряд. Видимо ты меня томила лебёдушка белая.
Груша всегда удивлялась: откуда её руки умели всё. И губы тоже. Жестковатые, влажные от тумана волосы, совсем не колючая борода. Грушеньке было зябко, била мелкая дрожь.
— Лань ты моя пугливая, ещё чуть-чуть и солнышко взойдёт.
Сжалось всё у Груши, а вдруг выйдет солнышко и разглядит он её глаза колдовские и горб, а не крылья ангела. Птицей белой, она бы никуда и не улетала. Так бы жила над вечным движением и вечным покоем.
Глаза- омуты, полет неведомый, все слилось, закрутилось и только тихие стоны чуть коснулись реки. Сено кололось, пахло мятой, полынью, и той любимой травой, с горчинкой. Ничего он не видел, он был так же счастлив, как и она. Только он говорил, говорил, а она молчала.
Ох, что ж они так долго совещаются, куда определить её душу. Всё тело истомилось.
А ей может, и не надо было переходить в другой мир, ей и тут было хорошо. Дар у неё был, но видимо не такой, какой хотелось бы тем, кто его дал. Больше у неё получались добрые дела.
Заплаканные глаза омуты смотрели на мать:
— Скажи. Скажи чем тебе помочь мамонька моя, родная? Я уж и бабушек всех собрала. Иконы из дома принесла. А тебе легче не стаёт?
— Господи, как же она на него похожа, как две капли воды. Красавица, — пронеслось в голове. Всё хорошо. Дочка, меня трогать не нужно. И Внучке скажи. Не тревожьте, дайте вздохнуть перед дальней дорогой. Иди, дочь, иди. А странник, который попросится в дом, проводи с почтением ко мне.
Вздохнула, прикрыла глаза, опять ощутила крепкие объятья того, у кого глаза, как омуты. Улыбка осветила лицо.
Глубинная река, Мёша неторопливо несла себя вдоль старинного села Караишево, отражая теплые от света, окна домов и покачивая на волнах песню, что выводил мелодичный голос девушки:
Обожгла я руки белые молодой осокой.
В молодой осоке прячутся и дожди, и солнце,
Ах, кому – то нынче плачется, а кому смеется.

Муж и рыбалка

А потом была рыбалка. Это были последние дни ласковой осени.
Земля готовилась к зиме. Солнце, последние запахи и звуки!
На реке легкая рябь.
Нашли место, достали удочки. Я радовалась и дню, и реке, и возможности побыть вдвоем.
Червя мне насадили, дали красивую дактилоскопическую удочку: это когда ее наклонишь, она удлиняется, неудобная для моих рук. Все время нашей рыбалки я старалась подойти поближе к нему и по быстрее, выложить все новости. Поплавки плыли рядом на мелких волнах, внизу ходила, большая, невидимая рыба. Прямо хорошо.
— Ты чего так громко разговариваешь?- сердито спросил меня муж.
— А что, кто- нибудь слышит?
На всей реке не было не души. Чем больше радовалась и веселилась я, тем мрачней становился он. Он перешел на другое место, я за ним. У него, почему- то леска легко без всплеска уходила в воду. Моя плюхалась, как жердь. А еще рядом мешали камыши, стоило мне размахнуться, все хозяйство: леска, грузило и несчастный червяк оказывались в камышах, которые росли за спиной.
Когда мы сменили пятое место, у меня вдруг клюнуло. Поплавок исчез под водой. Я с радостным криком выдернула удочку из воды, и как же я удивилась, когда увидела, как на леске болтается крошечный ёрш и прямо весь изошел в крике, из его квадратного рта раздавался ужасный, пронзительный крик. Он так визжал, что я бегом побежала к рыбацкому богу, чтобы он снял этого несчастного и бросил его в воду.
Когда очередной червяк был насажен, и я как всегда сделала сильный замах, удочка почему- то скользнула по лицу моего учителя и зацепилась за бровь, застряла около глаза. Он успел этот глаз зажмурить, над ним свисал червяк, а другим посмотрел, на меня так… я не могла подобрать подходящего слова.
— Все домой. Даже в завещании, второму мужу, обязательно напишу, чтоб на рыбалку тебя не брали, — рычит он.
Я бреду за ним, несу удочки, со мной не разговаривают. И не больно надо.
— Подумаешь! Второй муж! Второй муж!
У меня еще сын есть Настоящий рыбак, вот он — то уж меня на рыбалку обязательно возьмет!